1904 год. Первые дни войны

27 января (8 февраля) 1904 года был издан Манифест «Об открытии военных действий против Японии». В нем говорилось: «В заботах о сохранении дорогого сердцу Нашему мира, Нами были приложены все усилия для упрочения спокойствия на Дальнем Востоке. В сих миролюбивых целях Мы изъявили согласие на предложенный Японским Правительством пересмотр существовавших между обеими Империями соглашениями по Корейским делам. Возбужденные по сему предмету переговоры не были однако приведены к окончанию, и Япония, не выждав даже последних ответных предложений Правительства Нашего, известила о прекращении переговоров и разрыве дипломатических сношений с Россиею. Не предуведомив о том, что перерыв таковых сношений знаменует собою открытие военных действий, Японское Правительство отдало приказ своим миноносцам внезапно атаковать нашу эскадру, стоявшую на внешнем рейде крепости Порт Артура. По получении о сем донесения Наместника нашего на Дальнем Востоке, Мы тотчас же повелели вооруженною силою ответить на вызов Японии. Объявляя о таковом решении Нашем, Мы с непоколебимою верою в помощь Всевышнего и в твердом уповании на единодушную готовность всех верных Наших подданных встать вместе с Нами на защиту Отечества, призываем благословение Божие на доблестные Наши войска армии и флота.»

В гарнизоне Порт-Артура и в самом городе паники не было. Беспорядок первых минут был быстро преодолен, командование приступило к эвакуации гражданских лиц по железной дороге. Она прошла организованно и без инцидентов. Во флоте и в армии также все было спокойно. В морском Манеже Кронштадта прошел молебен о даровании победы в присутствии городских и военных властей матросов и солдат. Он закончился криками «Ура!» и заверениями в готовности поддержать честь страны. Молебен в присутствии членов Императорской Фамилии, Государственного Совета и придворных прошел и в соборе Зимнего дворца. Были собраны и офицеры Петербургского гарнизона. Настроение было «исключительно повышенное». «В 4 часа был выход в Собор через переполненные залы к молебну. - Записал в своем дневнике 27 января (8 февраля) 1904 года Николай . - На возвратном пути были оглушительные крики «ура»! Вообще отовсюду трогательные проявления единодушного подъема духа и негодования против дерзости японцев.»

По зимнему Петербургу прошли многолюдные патриотические демонстрации. В них приняли участие даже студенты. 30 января (12 февраля) император отмечает: «Перед завтраком большая толпа студентов подошла к Зимнему и начала петь гимн. Пошли в Белую залу и кланялись им из окна... Затем другая толпа пришла на набережную и кричала «ура!» чтобы мы показались. Видели ее потом из окон Аничкова. Трогательные проявления народных чувств и в полном порядке!» «Когда толпа стояла у Зимнего дворца, царь, царица и дети показались в окнах дворца. Царь послал к толпе дворцового коменданта, благодарить за теплые чувства. - Отметила в своем дневнике Богданович, провидчески добавив. - Меня, скажу откровенно, это только заставило задуматься - сегодня пришли с чувствами, завтра придут с протестом.» Через год этот прогноз подтвердился.

Но в начале войны ничего не указывало на возможность кризиса. «Русский инвалид» заявлял: «Глубокое негодование, вызванное внезапным открытием Японией военных действий, в связи с предательским, разбойничьим характером последних, не могло не охватить всю Россию… Она терпеливо ждет достойного возмездия врагу, дерзость которого не имеет границ. «Помните, что враг ваш храбр, смел и хитер,» - звучат напутственные слова обожаемого Монарха к войскам, отправляющимся на Дальний Восток. Эти слова вся Россия услышит, вся Россия сердцем поймет их значение…» На самом деле эти оценки противника разделялись не всеми. В столице вера в скорую победу над «япошками» была достаточно сильна, но еще сильнее было незнание реалий Дальнего Востока. Философ кн. С.Н. Трубецкой заявлял – наступил переломный момент в борьбе России с Азией. Специалист по буддизму кн. Э.Э. Ухтомский считал, что начавшаяся борьба должна сплотить Россию, а в результате войны на востоке её границы будут раздвинуты для обеспечения прочной их обороны. Полагаясь только на силу, Токио ошибочно принял наше миролюбие за слабость. Теперь японцам придется расплачиваться за эту ошибку. Так объясняла случившееся передовица «Московских ведомостей». Впрочем, ошибку совершила и Россия – она слишком рано согласилась ввести Японию «в семью цивилизованных народов».

«Довольно миролюбия, довольно ожидать событий! – Заявляло суворинское «Новое Время». – Настало время действовать и показать истинную мощь и силу громадной России, не привыкшей ни на западе, а тем более на востоке уступать угрозам и покушениям врагов на её достоинство и на ее интересы.» Патриотические демонстрации и молебны о даровании победы шли не только в столицах, но и в других городах страны. «Московские ведомости» с восторгом отмечали невиданный подъем, с которым встретила страна новость о внезапной атаке на русские корабли в Порт-Артуре: «Крик негодования раздается при этой вести по всей России.» Газета выступила с рядом статей, в которых подчеркивалось, что конфликт на Дальнем Востоке имеет не только политический и исторический, но и расовый характер. Патриотические настроения разделяла и пресса на окраинах. «Киевлянин» успокаивал своих читателей – война началась с потерь, но войн без потерь не бывает. «Но высокую политическую важность имеет то обстоятельство, что войну вызвала и войну начала Япония. ей придется узнать, умеем ли мы защищаться.» Жители Киева с готовностью откликнулись на призыв своего монарха. Они не сомневались в победе русского оружия.

28 января (10 февраля) Бобриков отправил на имя императора телеграмму от чинов Финляндского Военного округа, 29 января (11 февраля) Финляндский Сенат обратился с верноподданнейшей телеграммой к императору: «Сливаясь в едином с истинно русскими людьми чувстве, Императорский Финляндский Сенат и все население Великого Княжества осмеливаются повергнуть к стопам Вашего Величества, пред долготерпением и миролюбием Которого должны преклоняться все честные и благомыслящие граждане, непоколебимую преданность и беззаветную любовь к Вам, Всемилостивейший Государь, и к Великой России, честь и слава которой всем нам, верноподданным Вашим, близки и дороги.» Оба обращения были удостоены Высочайшего одобрения.

Старообрядцы и мусульмане Казани провели молебны и заявили о своей готовности «положить свой живот на защиту Отечества.» Рабочие заводов и волжских судостроительных верфей также провели патриотические собрания. В губернии начался сбор средств на нужды флота и Красного Креста. В этом активное участие приняли и земцы, и крестьяне, и рабочие, и представители администрации и т.д. Мусульмане Симферополя за несколько дней собрали в пользу раненых 501 руб. В условиях мобилизации и начала войны наметился явный спад протестной активности рабочих. Если в 1902 г. стачки охватили 123 предприятия, а в 1903 г. – уже 550, то в 1904 г. – всего 68.

По всей стране шли добровольные пожертвования. Земства 15 губерний с начала войны по 11(24) марта собрали на военные нужды 4 710 тыс. рублей. Чиновники Меленковского уездного полицейского управления Владимирской губернии приняли решение отчислять 1% от содержания в пользу раненых. Деньги собирали простые крестьяне – например, сельские сходы в Вятской губернии собирали по 50, 100, 200 рублей. В Олонецкой губернии собрали для снаряжения всем необходимым госпиталя на 200 коек 2 500 руб., и на содержание его на 7 месяцев вперед – еще 26 250 руб. В некоторых губерниях отчисления в пользу раненых и больных воинов, на флот и Красный Крест уже к лету 1904 г. достигли весьма значительных сумм: 503 424 руб. 14 коп. (Казанская губерния); 141 991 руб. (Орловская губерния); 95 381 руб. 81 коп. (Подольская губерния). В некоторых губерниях собирали меньше: 21 616 руб. 46 коп. (Владимирская губерния); 2 363 руб. 97 коп. (Ковенская губерния).

Газета «Кавказ» заверяла: «Вся Россия ждет ныне слово своего Царя, и лишь прозвучит могучим благовестом с высоты Престола это властное слово, как сердца всего стосорокамиллионного народа русского забьются в одном могучем порыве беззаветной преданности к родине и ее Верховному Вождю. Вся Россия, движимая тем же могучим патриотизмом, который охватывал все наше общество в минувшую освободительную войну, вся Россия, как один человек, принимает вызов Японии, посягающей в лице России на религию и культуру всего просвещенного мира. Наше мировое призвание, как великой державы, водившей свои войска к бессмертным и бесчисленным победам во всех странах и государствах Европы и Азии, указывает нам ныне для новой бранной славы берега Тихого океана.» В Тифлисе во всех храмах и учебных заведениях прошли молебны о даровании победы русскому оружию, патриотические демонстрации, начался сбор пожертвований в пользу армии и флота.

В Одессе 31 января (13 февраля) демонстрация студентов университета прошла со знаменами к зданию градоначальства, где их приветствовал командующий войсками округа ген. от кав. барон А.В. Каульбарс. Студенты начали качать его на руках с криками «Ура!». 1(14) февраля по городу продолжали идти демонстрации, в церквах служили молебны. То же самое происходило и в городах Крыма. Редактор Симферопольской газеты Н.П. Балабуха писал: «Поразительна прежде всего полная одинаковость самой формы этого проявления. Толпа народа, рабочие, студенты, торгующие люди, люди образованного класса – все в слитой массе манифестируют свои чувства могучим «Ура» Русскому Царю, Русской армии, Русской Идее. От русского не отстает ни поляк, ни немец, ни еврей.» Люди обсуждали перспективы войны. Некоторые считали, что малорослые японцы являются никудышными людьми и не могут быть настоящими противниками. «Но эти неосмысленные отзывы терялись, — отмечал журналист «Одесских новостей», — в общем признании неоспоримых качеств японца и как человека, и как воина. Это, повторяем, очень приятный признак. Кто слишком задирает свой нос, скорее может получить щелчок.»

Мобилизационные меры поначалу не очень затрагивали жизнь центральной России. В конце января было приостановлено переселенческое движение в Сибирь, тех переселенцев, которых война застала уже в пути до станции Сызрань, возвращали назад, тем, кто уже миновал её, разрешали следовать по мере возможности к определенным для поселения местам. Ходоков, которых сельские общества направили для того, чтобы осмотреть удобные для расселения места, приказано было с бесплатными билетами вернуть назад. По линии отчуждения КВЖД военное положение было введено только 14(26) мая 1904 г.

Уже 6(19) февраля 1904 года в Москве был сформирован городской санитарный отряд, рассчитанный на обслуживание 400 раненых и больных (25 вагонов), в тот же день из Петербурга в Манчжурию выехали 45 вольнопрактикующих врачей-евреев, добровольно направившихся туда для того, чтобы помогать армии. Императорская драматическая труппа собрала 1 тыс. рублей в пользу раненых. 23 февраля (8 марта) 1904 г. по Красноярску прошла демонстрация рабочих под патриотическими лозунгами с портретами императора и национальными знаменами. Настроения первых дней войны не были подъемом национального духа - это была неверная оценка ситуации. Общество ждало легких побед в колониальной войне и не было готово к жертвам. В глубоком тылу театра военных действий, в столице КВЖД – Харбине – настроения были не столь радужными. Часть торговцев сворачивала свою активность и уезжала, часть – придерживала торговлю из расчета на то, что война вызовет рост цен. Аппетиты росли – ожидали рост в 50, 100 и даже 200%. «Где предел эти алчным расчетам?» - Спрашивала редакторская статья «Харбинского вестника», призывая власти «неотложно принять решительные меры, дабы зараза алчности нас не погубила.»

Либералы оказались в настоящем шоке от того, как отреагировала страна на японское нападение. Многие попросту оказались не в состоянии предвидеть дальнейшее развитие событий. Прав оказался Струве, предупреждая своих сторонников из Штутгарта: «Когда уляжется военное возбуждение, когда чад, идущий с Дальнего Востока от порохового дыма, смешанного с кровью, пройдет, народный дух произнесет свой исторический суд и скажет свое решающее слово.» Тем не менее никак нельзя сказать, что либеральная оппозиция была готова к тому, что произошло в Манчжурии, как и к тому, как отреагировала на это Россия. Струве признавал, что в сложившейся обстановке необходимо как можно быстрее определиться по вопросам внешней политики. Патриотический подъем в случае, если он был бы подкреплен победами оружия, сделал бы положение монархии неуязвимым. Победу России предвидели почти все.

Один из признанных знатоков русской армии того времени майор Эбергард Теттау, прошедший с ней всю войну отмечал: «Я питал большую симпатию к русской армии, хотя и не закрывал глаза на ее слабые стороны, мне неоднократно во время маневров представлялась возможность убедиться, что много оставляет желать руководительство и боевая подготовка. Но я не сомневался, что война закончится победой России, так как я знал, что армия ее в основе хороша и в ней царит превосходный дух.» «Мало кто мог предугадать окончательное поражение русских в русско-японской войне. - отмечал Ганс Куль, служивший тогда в германском Генеральном штабе. - Скорее предполагалось обратное. Даже самый трезвый критик и лучший знаток русской армии не мог бы предусмотреть той небоеспособности, которая обнаружилась русскими на полях Манчжурии. Это казалось невозможным, принимая во внимание хотя бы славные традиции в этой армии, хотя, конечно, нельзя не учесть того, что японцы, наоборот, проявили непредвиденную боеспособность.»

Автор брошюры «Die Waffen Hoch!», вышедшей в 1910 году, подполковник австро-венгерской армии Оскар Мусцинский фон Аренгорт писал: «Еще ни разу, с тех пор как человечество записывает хронику войн, расчеты посторонних зрителей о силах и шансах противников не были так грубо опрокинуты, как в минувшую войну. Несмотря на все похвалы, которые с 1900 года расточались в адрес японцев, никто не хотел верить в окончательный и решительный успех, имея в виду только одни цифры вооруженных сил. Напротив, — господствовало почти единодушное убеждение всех европейских держав с Россией, конечно, во главе, что маленькая Япония может достигнуть частичных успехов, но никто не верил в ее окончательную победу, благодаря неисчислимым, почти неиссякаемым боевым средствам России. Таким образом, стратеги учитывали возможность для Японии, выражаясь их собственным языком, быть придавленной, если не уничтоженной в конец. Но увы, не тут-то было. Карлик Давид победил великана Голиафа (выделено авт. - А.О.).» Исключение составлял британский военный - генерал Ян Гамильтон. Уже в письмах, отправленных в 1899 году, он высказывал смелую мысль о том, что японцам удастся справиться с русской армией.

В декабре 1903 года, за месяц до начала войны, Великая княгиня Елизавета Федоровна весьма верно определила настроение московского общества в разговоре с Куропаткиным: «...войны не хотят, цели войны не понимают, одушевления не будет (подч. авт. - А.О.).» В середине января 1904 года, буквально за несколько дней до нападения японцев на русские корабли, полковник Е.И. Мартынов опубликовал статью под крамольным тогда еще названием «В чем сила Японии и слабость России?», в которой он сравнивал отношение к войне и армии в обоих странах. Вывод напрашивался сам собой - сравнение было не в пользу нашей страны: «Что же мы видим в России? В то время как политика самых культурных государств все более и более проникается идеей беспощадного эгоизма, а западные университеты(например - германские) являются очагами национального духа - в это время в полуобразованной России, с кафедры, в литературе и в прессе, систематически проводятся взгляды, что национализм есть понятие отжившее, что патриотизм не достоин современного «интеллигента», который должен любить все человечество, что война есть остаток варварства, армия - главный тормоз прогресса и т.п. Из университетской среды, из литературных кругов, из кабинетов редакций эти идеи, разрушительные для всякого государственного строя(безразлично самодержавного или республиканского), распространяются в широких кругах русского общества, причем каждый тупица, присоединившись к ним, тем самым приобретает как бы патент на звание «передового интеллигента». Логическим выводом из такого миросозерцания являются полное отрицание всяких воинских доблестей и презрение к военной службе, как к глупому и вредному занятию. Дело дошло до того, что подобные взгляды проникли даже в такую тесно связанную с армией среду, как наше поместное дворянство. Недавно в одном дворянском собрании, при обсуждении вопроса об открытии кадетской школы, один дворянин заявил, что Россия не нуждается более в «пушечном мясе», а другой выразил нежелание давать деньги на «человекоубийц».»

Н.И. Астров, в недалеком будущем - видный кадет, обучавшийся в начале 90-х гг. XIX века на юридическом факультете Московского университета, вспоминал о настроениях студенчества, весьма характерных для русских высших учебных заведениях того времени: «А вопросы пацифизма? Так было ясно, что война - пережиток варварства, что войны больше не может быть в условиях культурных завоеваний. Рассуждения гр. Комаровского, читавшего международное право, были так бесспорны, трактаты и договоры казались так всесильны... Гуманизм и либерализм - вот что было в основе университетского преподавания того времени, что обвевало эти аудитории, что составляло дух и душу этого храма истинного просвещения.» И дух, и душа, воспитанные такими лекциями, проявлялись по отношению к армии довольно однозначно. А.С. Лукомский, в конце 90-х годов XIX в. слушатель Академии Генерального штаба, попав в Петербурге в общество именитого купечества, присяжных поверенных и студентов столкнулся с похожими настроениями: «Я сразу почувствовал какую-то враждебную мне атмосферу. При разговорах с дамами, барышнями, я чувствовал как бы желание меня подразнить, а при разговорах с молодежью чувствовалось, что ко мне, как офицеру, относятся как-то свысока, снисходительно-пренебрежительно.»

Вскоре Мартынов получил возможность убедиться в правоте своих прогнозов - в начале войны он подал рапорт о переводе в Действующую армию и был назначен командиром 140 пехотного Зарайского полка. Полк за полгода до этого был передислоцирован на Дальний Восток, и его командир перед отъездом туда посетил Москву и Тульскую губернию. То, что увидел Мартынов, не радовало - народные массы, за исключением семей, затронутых мобилизацией, были индифферентны к дальневосточным событиям. Однако мобилизация проходила в порядке, волнений не было, во-всяком случае, поначалу. В Петербургском Военном округе, судя по отчетам лиц Свиты Е.И.В. и чинов Главного Штаба, командированных для присутствия при производстве частных мобилизаций, призыв запасных в целом прошел весьма успешно.

Исключением был лишь Островский уезд Псковской губернии, где призыв прошел «не вполне удачно». Впрочем, летние и даже осенние мобилизации 1904 г. в Псковской губернии проходили уже без особых проблем. Первая частная (т.е. частичная) мобилизация, проведенная в январе 1904 г. в Казанском и Сибирском Военных округах, были масштабными и прошли вполне успешно. Третья – в июне 1904 года – также не вызвала проблем. В Приамурском Военном округе неявка достигла 19,8%, но эти цифры объяснялись тяжелыми условиями округа – редким населением, разбросанным на большом пространстве, слабо развитыми коммуникациями и сложностью сбора в зимнее время. Первая мобилизация в Московском Военном округе была проведена в апреле 1904 г., вторая – в июне, и обе прошли вполне успешно.

Среди крестьян Сибири война, наоборот была, наоборот, популярна - там распространился слух о том, что мобилизованным после войны в Манчжурии будет раздаваться земля. Московская образованная публика уделяла новостям с Дальнего Востока внимания меньше, чем, в свое время, англо-бурской войне. Непопулярность войны, привычка общества рассматривать внешнюю политику как исключительно государственное дело, воспитанная десятилетиями правительством, и, наконец, неприязнь к армии были, по мнению Мартынова, тому причинами. В целом же армия, по словам Деникина, шла на войну без подъема, выполняя только свой долг.

Новости о неудачах в Манчжурии приходили в страну и не способствовали появлению чего то, похожего на такой подъем. «Популярна ли эта война в армии? По наблюдениям моим – нет. – Записал в октябре 1904 г. в своем дневнике по пути на Дальний Восток офицер штаба VIII АК. – Ненависти, подобно тому, какую мы, например, инстинктивно чувствуем к немцам, к японцам у нас нет и признака. Широкие исторические задачи, которые Россия преследует на Дальнем Востоке, большинству непонятны просто в силу того, что окончательно решать эту задачу будем не мы, а дай Бог, чтобы наши правнуки, а может быть и дальнейшие поколения.» Можно добавить, что подобные настроения могли появиться только в обществе, лишенном чувства опасности - состояния, которое могло возникнуть только благодаря сильной военной машине, обеспечившей невозможность масштабного вторжения в Россию после 1812 года.

Первой реакцией императора Николая II на известие о начале военных действий на Дальнем Востоке было желание довести войну до решительного конца, результатом которого должна была стать полная нейтрализация Японии, «так, чтобы она не могла больше иметь ни войска, ни флота». В качестве вариантов условий будущего мира в Петербурге обсуждались и отказ от договора 1875 г. о равноправных отношениях с Японией, и аннексия острова Цусима. Международная обстановка в начале 1904 г. в целом складывалась благоприятно для России. О своем нейтралитете 30 января (13 февраля) 1904 г. заявил Китай. Последнее было особенно важно, так как в первые дни после начала войны активные передвижения китайских войск в Печилийской провинции и концентрация сил в районе реки Ляохе и в Монголии вызвали беспокойство русского командования. 3(16) января император Коджон объявил о нейтралитете своей страны в случае войны между Японией и Россией. Считаться с этим нейтралитетом никто не собирался, защищать его собственными силами Корея не могла.

Русская дипломатия почти сразу получила заверения благожелательного нейтралитета со стороны Германии, русско-австрийские отношения на Балканах также были урегулированы. Швеция, Австро-Венгрия, Румыния, Турция, Персия – все пограничные государства остались нейтральными. Позиция Франции сводилась к инструкции, данной ее правительством представителям в Японии и России: «Помните, что Франция и Россия союзники, но помните также, что Франция и Япония не враги.» Петербург не мог рассчитывать на вооруженную поддержку союзного Парижа, в чем, собственно он и не нуждался, так как в этом случае в силу вступил бы англо-японский договор. Изолированность конфликта, на чем настаивали Великобритания и США, благоприятно относившиеся к Японии, объективно были более выгодны стране, которая обладала большим военным потенциалом, то есть России.